Глава 1 - Всепроникающее Сокровенное

Материал из Даосская Библиотеки
Перейти к: навигация, поиск

К оглавлению трактата

Содержание

Баопу-цзы сказал: "Сокровенное есть не что иное, как праотец природы и великий предок мириад различий. Поистине, недосягаемы его дали, поэтому называют его тайным. Оно столько высоко, что словно шапка покрывает девять небес. Оно столь обширно, что словно оправа охватывает все восемь сторон света. Светло оно, как солнце и луна, быстро оно, словно пробег молнии. То вспыхнет оно и тотчас погаснет, то помчится как вихрь, оставляя звезды-брызги.

То блеснет оно подобно искре в прозрачности бездны, то поплывет, словно седые, несущие снег облака.

Когда оно являет себя в бесчисленных формах - это наличие[1]. Когда пребывает в неявленном покое - это отсутствие. То тонет оно в великой тьме и погружается вниз, что устремляется оно к созвездиям и блуждает вверху.

Металл и камень не сравнятся с ним своей твердостью, а обильная роса не может превзойти его своей мягкостью. Оно квадратное, но не измеряется угольником, круглое, но не измеряется циркулем[2]. Идешь к нему, но не видишь его, устремляешься за ним, но не в силах догнать его. Небо получает от него свою высоту, а Земля от него же обретает свою низменность.

Благодаря ему двигаются облака, и оно же посылает дождь. Оно носит в утробе плод - Изначальное Одно[3]. В нем, как в форме-образце, вылиты два ряда проявлений, и из него исходит Великое Начало[4] всех вещей и возвращается к нему же. Оно направляет переплавку миллиардов форм и движет по кругу четырежды-семь созвездий[5]. Оно как мастер, то творит хаос, то обуздывает его своим духовным механизмом[6]. Вдыхает-выдыхает четыре вида пневмы[7], в тайне все покоит и затопляет все своим всеобъемлющим безмолвием. В спокойствии оно раскрывается и в ясности своей все лелеет.

Оно опускает вниз все мутное и поднимает вверх все чистое. Оно соразмерно рекам Хуанхэ и Вэйхэ[8]; сколько ни добавляй в него, оно не переполнится, сколько ни черпай из него - оно не истощится. Когда оно даяние получает, то нет ему от этого прироста; когда же нечто отнимают у него, то оно не терпит ущерба. Поэтому там, где это Сокровенное присутствие, радость не имеет границ, а там, откуда это Сокровенное уходит, сосуды жизни оскудевают и дух гибнет[9].

Известно, что пять нот и восемь звуков, чистые напевы шан, текучие напевы чи губят ясность ума. Пестрота благоухающих цветов и изысканная роскошь ранят просветленность. Безделье, праздность, леность, пьянящие напитки, молодое ароматное вино смущают природную сущность человека. Изящная внешность и привлекательная льстивость, кокетливость, пудра и белила атакую жизнь.

Только Сокровенное Дао-Пути может даровать вечность.

Не ведающие Сокровенного Дао-Пути, хотя даже и глядят искоса на убивающие жизнь и дух орудия, тем не менее своими губами касаются сути расцвета или гибели вещей.

В павильонах и башнях благоволят к "облаку и дождю"[10], роскошным покоям яркие цветы придают изысканную небрежность, тяжелые занавеси из щелка сливаются друг с другом подобно туманной дымке, а воздушные пологи расходятся подобно облакам курящихся благовоний. Красавицы, подобные Си Ши и Мао Цян[11], ласкают взгляд в разукрашенных палатах. Здесь и там блистают друг друга ярче великолепные златые кубки и ровное пение струн наполняет все пространство. В танцах царства Чжэн змеятся во множестве цветные шелка, а скорбный голос свирели встречает зарождение зари. Перья плывут по водной глади, а люди собирают прекрасные цветы в орхидеевых садах и любуются красными соцветиями, растущими в прудах, изобилующих жемчугом. Люди поднимаются на кручи горные и глядят вдаль, забывая все своим горести. Они приближаются к пучинам водным и согласны забыть даже об утреннем голоде. То они вступают в безделье и праздность тысячи ворот своих жилищ, то мчатся прочь, прав киноварно-красными колесницами.

Так предельная радость сменяется скорбью, а совершенное довольство порождает неудовлетворенность и ущербность. Поэтому когда песня кончается, приходит печаль, и когда спокойствие уходит, тогда сердце наполняется тревогой. И одно связано с другим так же, как тень с телом и эхо с голосом. Такое поведение сопряжено с тем, что призрачно и иллюзорно, а потому чревато пустотой и разочарованием.

Ведь если говорить о Сокровенном Дао-Пути, то обретают его внутри, а блюдут его вовне. Использующий его одухотворен, а забывающий о нём овеществлен[12]. Вот какая мысль о Сокровенном Дао-Пути должна быть высказана!

Обретший его благороден и не нуждается в мощи алебард и секир. Проникшийся им богат и не нуждается в трудно обретаемых вещах.

Высоко оно так, что нельзя взойти на высоту его, глубоко оно так, что нельзя измерить его глубину. Оно окружает собой все шесть направлений[13], и оно поистине безбрежно в обширности своей. Выйдешь из него - и нет верха. Войдешь в него - и нет низа. Пройдешь в него, и окажешься прямо во вратах ничему не подвластной и свободной мощи. Странствуешь по нему, словно по просторам загадочно-утонченной красы, беззаботно скитаешься в смутной и туманной сфере - так об этом можно сказать. Вдыхаешь - и девять цветов возникают на краях облаков, а выдыхаешь - и шесть видов пневмы родятся в киноварно-красной заре. Блуждаешь в мерцании, паришь и кружишь в тончайшем. Бродишь по радуге-арке, блуждаешь по звездам Большой Медведицы. Вот какой обретший его!

Ему уступает только тот, кто знает, как удовлетвориться малым[14]. Тот, кто знает, как удовлетвориться малым, может скрываться в уединении и без усилий совершенствоваться в горных лесах. Он простирает свои крылья дракона и феникса над ничтожными козявками и питает свою безбрежную пневму[15] в зарослях полыни и лозняка. Одежду он носит простую, неподрубленную, но не променяет ее на всю роскошь драконовых узоров. Идет он, опираясь на истертый посох, но и не помыслит заменить его колесницей, запряженной четверкой лошадей.

Он оставляет драгоценный камень "сияющий в ночи"[16] лежать в пещере горного пика, и из-за него не происходит стычек на других горах. Он оставляет черепашьи панцири в водной пучине и тем избавляет их от беды быть просверленными и обработанными.

Идет он или же отдыхает, он одинаково хорошо знает, где надо останавливаться, и куда бы он ни пришел, везде он чувствует себя удовлетворенным. Он отбросил величие и грандиозность дворцовых наслаждений и научился избегать опасных дорог, на которых переворачиваются колесницы. Он вздыхает и стонет среди лазоревых скал, и все мириады вещей для него как бы превращаются в пыль и прах.

Он останавливается отдохнуть под раскидистыми ветвями дерева, и красные ворота богатых домой для него не отличаются от висящей на веревке двери дома бедняка. Он пашет на поле, и знаки военной и гражданской власти для него не более, чем плеть для слуг и рабов. Его напиток - простая родниковая вода, а его еда - лебеда и ботва гороха, пища домашнего скота. На досуге он премного радуется недеянию, для него равны и благородные, и презренные, поскольку ему чужд дух соперничества. Он таит в себе чистоту-добро и хранит Первозданную Простоту[17], не знает ни страстей, ни горестей и является пустым сосудом совершенной истины[18]. Его жизнь ровна и проста, его привычки чисты и пресны[19]. Он все объемлет в безбрежности своего духа и тождествен первичному Хаосу[20] своей естественностью.

Исполинский и огромный, безбрежный и всеохватный, он находится в полном соответствии процессу вселенских перемен. Его дух подобен тьме и подобен свету, подобен мутному и подобен чистому[21]. Кажется, что он отстает, но он перегоняет; кажется, что он ущербен, но он совершенно целостен.

Он не откажется от своего положения ремесленника ради почетной обязанности заменять покойника на траурной церемонии[22] или произносить жертвенные молитвословия. Но он не откажется и оставить ритуальные кубки и чаши для того, чтобы идти на кухню помогать не знающему своего дела повару[23]. Не отложит он и тушь с веревкой ради помощи в работе, из-за которой можно повредить руки. И ради скудного пропитания - смердящих крыс[24] он не согласиться поменять свою жизнь на радости и горести посредственностей. Мудреца не притягивает слава обывателей, равнина не боится ударов молнии.

Нельзя во внешних вещах потопить возвышенный дух и нельзя ни выгодой, ни насилием осквернить его незапятнанную чистоту. Поэтому вершин счастья и наивеличайшего богатства мало, чтобы совратить его. Острого клинка и кипящего котла мало, чтобы принудить его. Так неужели же он станет скорбеть из-за клеветы и злословия? Никогда его сердце не смущается тем, что смущает толпу, и никогда никакие вещи не могли привести его в замешательство. Ведь пытаться это - все равно, что суйскую жемчужину метать в воробьев, лизать циньский геморрой, чтобы оказаться владельцем колесницы, подниматься на Сюминь за гнездами, плавать в Люйляне и ловить там рыбу[25], по утрам быть желанным гостем, а по по вечерам - негодным объедком для лис и птиц.

Когда котел падает с палки, на которой он висит, и опрокидывается, то вылившееся уже не подобрать. Но именно из-за этого ведь мирские люди мчатся наперегонки в колесницах, хотя у достигших своей цели холодеет сердце и их охватывают разочарование и грусть.

Поэтому совершенные мужи отказываются от изысканных мелодий шао и ся и отбрасывают прочь тонкие роскошные ткани. Они расправляют свои шесть крыл на пустоши у Пяти Стен[26], и им не приходится беспокоить затаившихся в тростнике охотников[27]. Они прячут свои рога и чешую[28] в неиспользуемых землях и не нуждаются в защите извилистых пещер. Они взирают вниз - и нет клекота хищных птиц, смотрят вверх - и нет раскаяния возгордившегося![29] Никто из людей даже не подозревает, сколько они недосягаемы и далеки!"

Перевод

Торчинов Е.А.

Примечания

  1. Наличие (ю) — мир оформленной телесности, вещей-явлений в отличие от предбытийного неоформленного состояния Вселенной (у).
  2. Согласно традиционной китайской космологической символике, Небо имеет круглую форму, а Земля — квадратную. Отсюда образы циркуля и угольника как метафоры Неба и Земли. Что касается Дао-Пути как высшего принципа и первоначала мира, то оно не имеет никакой формы и, будучи источником как Неба, так и Земли, тем не менее несводимо к ним.
  3. Изначальное Одно (юань и) — синоним изначальной пневмы (юань ци) — тончайшей недифференцированной энергетической субстанции, образующей субстрат всего сущего.
  4. Великое Начало (да ши, тай ши) — ступень развертывания изначальной пневмы, предполагающая первое появление оформленной телесности.
  5. Двадцать восемь основных созвездий (по семь в каждом из четырех секторов неба) традиционной китайской астрономии.
  6. Духовный механизм (лин цзи) — имеется в виду Дао-Путь как стержень и пружина всего сущего.
  7. Четыре вида пневмы (сы ци) — жизненные энергии или «эфиры» четырех времен года.
  8. Реки Хуанхэ и Вэйхэ (приток Хуанхэ) стали символом противоположностей, аналогичных инь и ян: вода в реке Хуанхэ всегда мутная и глинистая, а в Вэйхэ — чистая и прозрачная.
  9. Здесь имеется в виду характерная для китайской мысли оппозиция «дух (шэнь) — сосуд (ци)», часто применяемая к обозначению отношения «дух-тело».
  10. «Облако и дождь» — в Китае одна из наиболее распространенных метафор любовных утех, восходящая к оде поэта III в. до н. э. Сун Юя, рассказывающей о том, как к чускому царю являлась его любовница-фея в образе облака и дождя. Однако не исключено, что здесь вместо иероглифов юнь юй должны стоять иероглифы юнь хань — «Облачная река», то есть Млечный Путь. В таком случае с Млечным Путем сравниваются драгоценные ткани и легчайшие занавеси и драпировки дворцов знати.
  11. Си Ши и Мао Цян — легендарные красавицы древнего Китая. Си Ши жила в эпоху Чунь-цю (VIII-V вв. до н. э.) в княжестве Юэ. Мао Цян была любимой наложницей юэского правителя.
  12. Здесь вновь появляется мотив оппозиции "дух-сосуд" (см. прил. 9). Следующий Дао-Пути одухотворяется, отступающий от него уподобляется неодушевленным вещам.
  13. Имеются в виду четыре основных направления, верх и низ.
  14. Букв.: «знающий, чего ему достаточно» (чжи цзу). Выражение часто встречается в «Дао-дэ цзине».
  15. Питать безбрежную пневму (ян хао жань чжи ци) — выражение восходит к конфуцианскому философу IV-III вв. до н. э. Мэн-цзы, который придавал особое значение самоусовершенствованию и самопознанию, тождественному познанию Неба. В даосском контексте это выражение приобретает связь с даосскими методами дыхательных упражнений и другими методами пестования энергетики человеческого организма.
  16. Название особенно редкого драгоценного камня, видимо, особого рода нефрита. «Планы борющихся царств» («Чжань-го цэ») повествуют, что некогда такой камень царь Чу подарил царю Цинь.
  17. Первозданная Простота (пу) — очень важное понятие даосской мысли, этимологически «необработанный кусок дерева, чурбан». Обозначает простоту, скромность и безыскусственность мудреца, следующего природе в ее естественности. Прозвище Гэ Хуна (Баопу-цзы, то есть Мудрец, Объемлющий Первозданную Простоту) также восходит к этому понятию. Оно было дано Гэ Хуну из-за его скромности, воздержанности и непритязательности.
  18. Пустой сосуд совершенной истины (цюань чжэнь сюй ци) — метафора полной отрешенности отшельника от мирских страстей и желаний, позволяющей ему вместить в себя всеобъемлющее, но столь же пустотное Дао-Путь.
  19. Чистота и преснота (дань) — синоним даосской простоты и безмятежного покоя; это понятие стало также важной эстетической категорией, обозначающей классическую строгость и прозрачность художественного произведения.
  20. Хаос (хунь) — первозданное состояние мира, не разделенного еще на противоположности.
  21. Ср. прил. 8. Здесь говорится о том, что мудрец воссоединяет в себе такие противоположности, как инь и ян, будучи целостным и всеобъемлющим.
  22. Речь идет о древнем обычае, согласно которому во время совершения погребального ритуала один из родственников (обычно сын) изображал самого покойного (ср. гл. 1 «Чжуан-цзы»).
  23. То есть человек не должен пренебрегать своими обязанностями ради обязанностей другого рода и другого лица. Образ восходит к гл. 1 даосского трактата «Чжуан-цзы», называющейся «Беззаботное блуждание».
  24. Образ, также позаимствованный в «Чжуан-цзы» (гл. «Осенние воды»): подобно тому, как великий Феникс не прельстится дохлой крысой, найденной совой, так и мудрец не променяет покой уединения на мирскую суету служебной карьеры чиновника-конфуцианца.
  25. Здесь используются образы из различных мест «Чжуан-цзы». Их смысл примерно одинаков: все будут смеяться, если человек будет использовать драгоценный камень для стрельбы по воробьям; недостойно подхалимство врача, который вместо того, чтобы лечить геморрой циньского царя, вылизал его, и за это был награжден колесницами; только глупец будет ловить рыб в бушующих пучинах и водоворотах реки в местечке Люйлян, ибо рыбы там просто не живут.
  26. Пять Стен (У чэн) — название стен, ограждающих резиденцию бессмертных на мифической мировой горе Куньлунь, расположенной на западе.
  27. Выражение, восходящее к даосскому трактату II в. до н. э. «Хуайнань-цзы», написанному по заказу и при участии удельного царя Хуайнани по имени Лю Ань. Смысл выражения таков: мудрец не придает значения клевете и поношениям.
  28. Здесь даосский мудрец сравнивается с драконом, символом мощи и величия. Мудрец обладает этими «драконовыми» качествами, но не являет их профанам.
  29. Намек на фразу из «Канона Перемен» («И цзин»), гексаграмма 1, «Цянь» (Небо): «Наверху девятка. Возгордившийся дракон. Раскаяние». Выше речь шла о норах, соответствующих извилистому телу дракона. Фраза о «клекоте хищных птиц» вновь намекает на притчу «Чжуан-цзы» о Фениксе, сове и дохлой крысе (см. коммент. 24) и говорит об отсутствии у даосского мудреца зависти относительно сомнительных благ мирского процветания.